Молот ведьм

Вопрос о дальнейшем существовании центральных «толстых» литературных журналов – культурологический. То есть однозначно ответить на него сложно, дело за временем, которое рассудит.

Вопрос о существовании литературных журналов в провинции – совершенно иного качества. По сути, это в идеале центр регионального культурного притяжения. Сейчас подобное не всегда происходит в силу ущербности финансовой базы и раздифференцированности, расколотости самой культуры. Финансовая база – это, как правило, региональный бюджет, а здесь всё очень непредсказуемо: ведь занимаются этим чиновники, которые мало понимают в литературных вопросах. Один из примеров – относительно недавняя история с журналом «Урал», который был на грани закрытия, и только с подключением широкого общественного мнения его удалось отстоять. Расколотость культуры выражается в обособленности региональных литератур, откровенной тенденции к локализации по территориальному признаку, что не лучшим образом сказывается на их качестве.

Журнал в провинции – крайне важный культурный феномен, причём далеко не дилетантского самодеятельного пошиба. Сейчас они существуют в практически параллельной литературной реальности. Вроде бы есть, но говорить о них принято часто снисходительно – они на периферии региональной и культурной: что там эти провинциальные журналы, когда у нас есть столичные «толстяки»?! Второй сорт....

- моя заметка "Занесенные ветром" в Литературной газете
http://www.lgz.ru/article/19055/

Удивительное дело: в свое время нас нагружали заклинанием, что никто никому ничего не должен. Помню, когда даже школьникам проговаривалась категория долженствования, они старались поправлять: я никому ничего не должен!...
Вот сейчас тоже самое милые люди талдычат о литературе. Беда, неужели они сами учились в той самой школе?..

Лена Элгант в интервью Игорю Панину:
"Недавно прочла в «толстом» журнале рассуждения некоего критика о том, что литература не должна превратиться во «что-то чудесное, но далёкое от масс по типу балета». Дальше там говорится о том, что литература должна взять на себя объединительные функции, а также о необходимости введения в художественное произведение человека труда. Господа, окститесь. Литература ничего никому не должна. И, ради Бога, не надо в неё никого насильно вводить"...

(http://www.lgz.ru/article/18980/)

Любой текст – символичен. Любой образ в ходе бытования обретает достоинства если не символа, то аллегории, потому как включён в «колесо» отражений, в которое его транслирует слово. Именно с того момента, как текст входит в систему круга отражений, он становится произведением искусства. До этого момента – он лишь набор букв. Понимание текста происходит через «обрезания буквы», тогда от явленных символов реципиент подходит к переживанию его реализма. Образ, двигаясь по смысловому кругу, лишается покрова букв и становится символом, в котором зиждется вся отражательная цепочка, то есть реальность.
 
Схожий круг вырисовывается и в плане бытования, развёртывания текста вовне. Он начинает выстраивать вокруг себя систему взаимоотражений, к примеру, с образом автора, образом читателя, его интерпретациями, другими текстами, возникшими до и после него.
 
Собственно и читатель, который всегда для живого текста – современник, является образом и в некотором роде прообразом текста. Для читателя-современника текст всегда актуален, то есть вступает с ним в акт коммуникации и связан кругом отражений.
 
Автор – транслятор, спаивающий символы с реальностью. Поэтому следует отметить, что смысл реализма в традиционном понимании состоит не в реалистическом отражении действительности, а в транслировании отражений реальности в умозрительных символах.
 
По мере рождения текста преображается и сам автор. Он включается в архитектонику своего произведения и начинает подчиняться его законам, встраиваясь в круг отражений образов-символов. Ситуация схожа с той, что сформулировал Вячеслав Иванов в работе «Две стихии в современном символизме»: «художник-реалист ставит своею задачею беспримесное принятие объекта в свою душу и передачу его чужой душе». Практически по Максиму Исповеднику…

- моя заметка "Реалистическое искусство зеркального мира"
(http://www.peremeny.ru/blog/11727)

Андрей Рудалёв Общество взыскует о воинственном Православии?

Жёсткая социальная активность Православия приобретает пародийные очертания

Вовсе не собираюсь отрицать, что последняя волна «обличительных» нападок на Русскую Православную Церковь несёт традиционно-откровенную печать кампанейщины. Это очевидно настолько, что рассуждать об этом нет никакого смысла. Хочется сказать о другом: вместе с голосами безапелляционной хулы, слепой ярости и откровенного дилетантизма в вопросах веры поднимаются и реплики людей, которых даже не то чтобы не устраивает существующее положение дел в современной Церкви, но взыскующих о чём-то если не ином, но большем. И здесь мне показалось, что в обществе есть чёткий запрос на воинственное Православие. Подробнее

Книжник из Нижнего Новгорода Олег Рябов написал целую книгу из книжных “записок на полях страны” – “КОГИз”. Это удивительная история охоты за редкими книгами, часто мимолетного знакомства автора с “униками”. Охотничьи истории и байки у культурно-исторического костра, ритуальное хвастовство “охотников” друг перед другом, отличные портреты самих охотников – исчезающего сословия – на фоне эпохи и личное. Это личное, интимное чувство книголюба настолько сильно, что оно заражает читающего, и он сам параллельно начинает писать свой “КОГИз”.

Сейчас редко увидишь в квартирах собранную библиотеку, она нефункциональна в нашем евробыту. Книгу не нужно “доставать”, можно заказать ее в интернет-магазине, прочесть с монитора, закачать в электронный планшет, заменяющий целую библиотеку. Книга все больше становится обычным товаром, и многие читатели начинают ориентироваться на рейтинги и хиты продаж.

Хотя еще совсем недавно за книгой надо было охотиться, ее нужно было добыть, как самый ценный дефицит. Помню, в детстве мама приносила прямоугольные бруски, завернутые в бумагу. Знакомые из-под полы давали “хорошие” книги; насколько они хороши, можно было узнать, только когда бумага была сорвана. Очереди занимали за несколько часов перед открытием книжного: новый завоз. Или заветная вывеска “Подписные издания” – особый, высший сорт, и получить там подписку – как выиграть в лотерею – счастья бесконечно много. Я в своем детстве ухватил последние такие счастливые выигрыши. Например, двенадцатитомник словаря биографий Брокгауза и Эфрона. Первый том был выпущен в 91-м еще “Советской энциклопедией”. Второй уже “Большой Российской энциклопедией” в 92-м. Все двенадцать томов так и не удалось собрать. Магазин подписных изданий прекратил свое существование. Книги докупил до шестого тома, и в 1997 году следы этого словаря для меня окончательно потерялись. Чем не история новой страны?

Помню, в старших классах школы нас водили в местный музей, где нам рассказывал очень увлекательные истории о книгах бородатый приезжий мужчина. Он говорил, как объезжал забытые Богом деревни, находил там старинные книги, часто рукописные, и не просто единичные экземпляры, но и целые комнаты, забитые ими до отказа. Он рассказывал о редких старинных рукописных памятниках, которые проходили через его руки, говорил, что видел текст, намного превосходящий по своим художественным достоинствам “Слово о полку Игореве”, но который странным образом то ли затерялся, то ли погиб в огне. Его истории раскрашивали Древнюю Русь книгами, словом. Тогда мне этот человек показался этаким рыбаком, который во всю ширь своих рук хвастает уловом. Позже, вспоминая об этом, я понял, что это был академик Александр Панченко....

- моя рецензия в "Октябре"
(http://magazines.russ.ru/october/2012/4/r18.html)

В начале «нулевых» наша литература порвала с постмодернизмом и шагнула навстречу реальности, она пыталась напитаться духом времени, наиболее полно фиксировать и отрефлексировать его, выходя на наиболее подходящий этим задачам язык. Однако, она хоть и обратила к себе читателя, но так и не стала важным фактором времени, практически не оставив в нем какого-либо значительного следа. Причин здесь много, но одна из основных заключается в том, что народ, будто дух, вышел из литературы.

Конечно, во всем этом есть момент и определенной целесообразности. Так называемый «народ» перестал быть целевой аудиторией литературы. Она уже практически не обращается к нему. Так как, во-первых, как нам бесконечно твердят – мы потеряли титул самой читающей нации, и большая часть населения вообще не берет в руки книгу. Во-вторых, изящная или высокая словесность, по определению ориентируется на посвященную аудиторию, уже подготовленную для восприятия и принятия ее высокоштильных письмен. Такое понятие как «социальная функция» служения литературы – напрочь отринуто и заменено, явно не проговариваемой, но всеми принимаемой, все той же формулой «искусство для искусства».

Литература стала определенной метой элитарности. Это разделение проявляется даже у вполне вменяемых наших литературных деятелей, таких как Павел Басинский, который как-то заявил, что «человек не читающий – это низшая каста». По сути, верно, но по форме – полностью в стилистике победившего «искусства для искусства» и литдарвинизма. Не беда человека, что он не читает книг, а беда литературы, что она маячит на периферии интересов масс. Хоть она и «духовная пища», но человек вполне может без нее прожить и даже не превратиться в животное, но вот она, уходя в футляр, начинает откровенно деградировать...

- моя заметка в "Русском журнале"
(http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Novaya-narodnost-na-puti-k-social-nomu-iskusstvu)

Номинировал на премию "Ясная поляна" книгу отличного прозаика из Каргополя Александра Кирова "Последний из миннезингеров"

Недавно узнал, что есть такая профессия: "заготовитель веников"

http://tv29.ru/?bl60number=10121